СМЕХОМ СМЕРТЬ ПОПРАВ...

Ольга Кириченко


O книге стихов Александра Лысова "Косиножка"
"РУСПУБЛИКА" № 187 (2243) 2004. Вильнюс.

(Опубликована в сокращении)




«Многими скорбями Царствие Небесное даётся…»     Деяния; 14; 22

 

 

Усмехнется ли известной цитате, отречется ли от «стерилизованного» царствия поэт, сказавший:

…смехом смерть поправ,

Ползу я к тебе, Господь!

 

Александр Григорьевич Лысов, литературовед, ученый, специалист по истории русской литературы XX века, известен в Литве и как автор лирического пятикнижия «Сорокодум», сборника сложных философских, космогонических, философско-пародийных и просто шуточных стихотворений.

В конце мая 2004 года, созданная «в зарасайском самозабвении», вышла в свет новая книга А. Лысова «Косиножка». Что ж…. пожалуйте, друзья, в исповедальню, это интересно! Ведь поэт не может говорить о мире, иначе, чем как через себя, без боязни обнажения и стыда исповеди, исповеди как творческого и нравственного акта, который и задает высокую силу поэзии.

Первая же страница сборника распахивает - стихотворением «Облака светлый край», как мажорным аккордом, - многомерный простор лысовской поэзии, туда хочется шагнуть непременно. Но, осторожнее, читатель. Не только ясностью и ровной чистотой завораживает и потрясает новая книга поэта. Не только время, переломное, конфликтное, наполненное мучительными психологическими коллизиями и хаосом случайностей в судьбах людей, открывается в реалиях поэтического мира Лысова.

Не хотите ли надменности и скандальности, высокоучености и сентиментализма? Бесстыдства, небрежности, наконец? На двухстах страницах неброской внешне, нераззолоченной книжице «Косиножка» найдется многое…. Однако, отыскивать небрежность у поэта, обладающего высочайшей культурой слова, филолога? Но художественно-философский мир поэта, его поэтическая вселенная и его внестиховая бытийность, как плавильный котел человеческой драмы выдали явление невиданное. Поэзия Лысова - это сплав страдания, боли, философии и космогонических озарений. Как сказал о поэзии Лысова известный литературный критик А. Павловский: «как у подлинного поэта, его поэтическая философия резко своеобразна…, что он сам – весь! – творение боли. При такой взрывчатости темперамента, когда в стих проникает едва ли не солнечное вещество, не может быть речи о спокойной медитации, это сгустки плазмы. Стрелка его стиха не указывает на север или юг – она всегда указывает на боль». Но вместе с этим, сами «интуиции страдания» (слова А. Лысова) здесь в равной пропорции – фифти-фифти – введены в стихию смеховой культуры.

Изначальная потрясенность тонкой художнической натуры поэта вошла в самую глубь его мирочувствования, и многие его стихи сложны, неудобоваримы, подчас грубы:

Послушай, сальный мир,

Зарвавшийся эдем

Раз в год хожу в сортир

Но с пола хлеб не ем.

 

Это строчки «жесткой лирики». Иногда до сути многих лысовских стихотворений, как через котлы воды живой и мертвой, интуитивно изыскав предполагаемые падежи (заданная небрежность) приходится продираться во-истину ради ее обретения. Иногда блистает и ослепляет ирония и сарказм, извлекающие слово из-под спуда формального восприятия.

Например, в «педагогическом» скрепе (книга разделена на смысловые скрепы) есть небольшой цикл «Из БСЭ» (Большая советская энциклопедия). В нем стихотворение «Молот Фрикций» в эпиграфе снабжено двусмысленной, но точной ссылкой на статейку из БСЭ: «фрикционный молот (от лат. Frictio трение), механический молот с фрикционным подъемом бабы, предназначенный для горячей объемной штамповки, чеканки, правки и др. целей. Из-за низкой производительности Ф. м. (30 ударов в мин. изготовление их практически прекращено». Далее идут стихи, разыгрывающие двусмыслицу энциклопедических толкований. «БСЭ, твои приколы, хлеще «камасутр» и «вед…». Вряд ли здесь присутствует сознательный эпатаж, скорее улыбка автора, умеющего всматриваться и вслушиваться в невидимое. Надо же, к примеру, углядеть в той же БСЭ подпись «Г. П. Уткин», отсылающую нас одновременно и к цензорам бывшего Главлита, и к печально известному ГПУ, и к газетным «уткам».

Скрепы-циклы, или главы книги, по словам автора «Косиножки» о ее композиции, выверены по объему и соотношению (с 11-ю, 22-мя, 33-мя стихотворениями). Здесь идет погружение фарса жизни в лирическую трагику, и фабульно это представлено как увязание души в опошляющей ее материи существования. Метафорически - схлестывание горя и смеха. Но, состоящая из сложных и соразмерных частей, книга воспринимается как другое единство, динамическое. «Это попытка порядка в хаосе. Или хаос, ищущий порядка. Поэтому в завязи стихотворений в циклы и в соединении малых глав в большие образования – в разделы и книгу в целом - и смысл, и плод предстоящий… Стихи, как люди... каждый по своему хорош и прекрасен по отдельности, а сложи их в сообщества - они вдруг обнаруживают себя "не очень" и часто далеко не прекрасными. Но, тем не менее, эти объединения именуются нациями, народами, человечеством... Так и в увязывании стихов в единство. В динамике соотношений они теряют отдельные черты. Но дают новый, больший смысл…» (Из письма А. Лысова автору статьи).

Глубокая внутренняя контрастность в поэзии Александра Лысова — от смятенности и бесприютности духа до ощущения незыблемости мироздания сочетается в ней с эмоционально-обостренным чувством богоискания. «Бог богат! / Но прежде многих, / Стих, коль посох он в дороге, / То и Бога богатит» («Не суди, читатель строгий»). Ибо не может со-творец Творцу не чувствовать присутствия Божия на земле.

Но и на этом пути Лысов трагик и самомучитель. Вот этимология слова «спасибо» в стихах «Бо»:

Неполно ведь – «спасибо...»

Твердите: «СпасиБог»!

Спесиво у «спасибо» свисает злое «бо...».

В «бо...» речевой порок, в «бо...» недомолвлен Бог,

Как будто рабский слог споткнулся о порог?

И в нем отказов – «бо...»

Несказанная боль,

 

Вновь взаимоисключающее непримирение и потребность веры. И снова боль. Даже в каком-то почти детском, сдвоенном «бо-бо». Надо «подуть» для облегчения. Прав, видимо, автор вступительной статьи А. Павловский, что при «литургичности книги» смех в ней присутствует все же как христианское чувство, как избавление от страдания, движение души к радости и спасению. Но есть и открытая травмированность душевного мира в миру житейском. Оттого книга и зовется «Косиножка».

Вот прекрасная ЖИЗНЬ, где есть любовь («всем существом исполнен я тобой,/ Как беззащитны верящие руки») и пречистые небеса над Литвой, и «несносный шмель», лучом приколотый к цветку, и «богородицын легкий следок» в березовых рощицах. Но есть паучок Косиножка в заглавном, то есть, одноименном книге стихотворении. Существо, у которого вырывают лапки и поют над агонией конечностей жестокую детскую потешку: «Коси, косиножка, /По пустой дорожке…». И висит на паутинке судьба («Прополз прокосом, / На волосе виси…»). И корчится в «жизни-потешке» вопросами бессмертия души поэт. И бессмертие для него не относительно и условно. Бессмертие абсолютно, равно как и смерть.

По какому же тяжкому праву пушкинское «весь я не умру» в стихотворении Александра Лысова «Отсрочка» обращается в жестокую самоиронию?

- « - Боже мой, Боже, не дай умереть, / Надо сироткам слезу утереть, / Сад посадить, в церковь сходить, / Книг наплодить и врага устыдить. / /С неба нарочный в объятьях любви: /- Брат непорочный, живи и живи! / - Что же? Надолго отсрочка дана. / Надо глоточек за это вина…/ Кружка- подружка, еще по одной. / Стал у церквушки просить выходной … /Ох как неумно. / Не тело, а взвесь. / Будто я умер, но умер не весь./ Частью здоровой взошел к небесам, / Все остальное, больное – я сам!/ Боже всевластный – ведь я не герой,/ Чтобы спасаться для смерти второй. / Я уничтожен на четверть, на

треть, / Кто же способен на это смотреть?/ Господи, дай мне - всему умереть!» Это моление не о душевной боли, отнюдь. Для кого-то это, может быть, «похмельные» стихи, но только не для автора. У него своя «Отсрочка» пребывания на земле. Ампутированы обе ноги, в сложном состоянии пребывающая правая рука – это реальность жизни поэта, боль существования оскорбленной природы. Боль, которую поэт трансформирует в мужество души.

Всякий волен, читать эти строчки или не читать. «Вторая смерть» - это ведь из Апокалипсиса, это полное уничтожение! Но «нарочный» ангел опять приносит весть о нелегкой отсрочке в жизнь…. Да, быть бы Лысову горьким для нас, но главное в его поэзии другое. «Диапазон возлетания», освобождающий, беспределен: «Душа отцепляется от низких скреп и не хочет знать этого всего. А то, чего она не хочет знать, оказывается и не нужным. И в природе закована частица бессмертного рая, и сама душа несет в себе память его. А то, что прах - то и отпадет с недремлющими змеями и "чертовой куклой" тела, да и всей пошловертью окружающей нас реальности… Как и в "Сорокодуме", в "Косиножке" длится главное действие - лучик, преломившийся в водах житейского моря, закованный в пыль и глину жизни, рвется, томящийся, - назад, к солнцу, Богу, ангелическому миру, к своему огнебытию, духопребыванию, к чистой световой природе» (Из письма А.Лысова).

Поэтическое слово Александра Лысова взвихренное, динамичное, легкое даже в размышлениях на темы вечные, то озарено светом, то обращается звуковой волной. Многогранное, изысканное, наполненное энергией мысли, вовлекает в пантеон поэтических образов. Порой возбуждает, загоняет в кроссвордический тупик.

Вот четверостишие «Сфет»: «В этой книжке много света. / Свет частями списан с Фета. / Потому что этот свет - / Не весь свет, местами – “сфет”». А сиди, отгадывай, то ли Афанасий Фет представлен здесь как автор «Аве Мария», то ль как мрачный крепостник, жарко интересующийся проблемами выращивания брюссельской капусты! Или Лысов о себе тут пишет, о своем пристрастии к «световому космосу Фета»? В какой степени и какому читателю постижимы тексты-итерпретации-эксперименты из области литературоведения, упорная мысль, заключаемая в лексемы и синтаксические конструкции. Читай, глядишь – и поумнеешь, разобравшись в художественной телеологии «Помешанных столбцов» да «Блудных баллад» поэта – ученого. И быть бы Лысову непостижимым для нас, если бы «изостренное на великих литературных образцах» перо автора не создавало несоизмеримо большее действо: животворящую стихию русского языка.

Русский поэт Литвы (продолжающий свою профессиональную деятельность как научный сотрудник Вильнюсского университета), в одиночье литовской провинции пишет

многое и о многом из глубины русского слова. Вот «Россия» и «сияние», в стихотворении «Рос сияние»:

Для кого Россия - россияне,

Для кого рассеянность Иванья,

Для иных - народов рассеянье,

…Для меня ж - родная – РАССИЯНЬЕ…

 

Кто-то обнаружит в тексте стихотворения, включенного в последний цикл «Полынь-Звезда», отработанную аллитерацию, кто-то - живой, бьющийся пульс поэтического слова, пронзенный драматическим чувством историко-культурной связи с духовной Родиной – Россией.

Преодоление чувства Богоставленности мира, зримое и слышимое прозрение пограничий добра и зла, заключенное в неподдельность творчества поэта, составляет основу новой книги стихов «Косиножка». Поэзия Александра Лысова представляет то немногое «настоящее» в русской культуре Литвы, что одухотворяет нашу земную жизнь.

 

 

 

Вернуться к списку статей   На главную